Новое интервью CZ: 76 дня тюремного заключения, акт помилования — и я по-прежнему посвящаю 80 % своего времени блокчейну

Подготовка и перевод: TechFlow

Гость: CZ, основатель Binance

Ведущий: Ран Нойнер, криптовалютный трейдер CNBC

Источник подкаста: Crypto Banter & Crypto Insider

Оригинальное название: CZ Life Before and After Prison, Crypto’s Future & The Freedom Of Money

Дата выхода: 9 мая 2026 г.

Ключевые тезисы

В этом эксклюзивном интервью Ран Нойнер ведёт глубокий разговор с CZ, основателем Binance, обсуждая его новую книгу «Жизнь в Binance» (английское издание — «Freedom of Money»), опыт заключения, процесс помилования, семейные отношения и будущее индустрии криптовалют. CZ вспоминает, как писал книгу в американской тюрьме, справлялся с неопределённостью и пересматривал приоритеты жизни. Он также объясняет, почему до сих пор посвящает 80–90 % своего времени и усилий блокчейну. По его мнению, эпоха ИИ-агентов породит финансовую транзакционную сеть, намного превосходящую сегодняшнюю, а блокчейн, скорее всего, станет её незаменимым расчётным каналом. В завершение интервью CZ делится своими взглядами на богатство, детей, инвестиции, здоровье и наследие: деньги — не конечная цель, главное — направить свои способности и ресурсы на улучшение мира.

Ключевые высказывания

О 76-дневном тюремном опыте и переформатировании мировоззрения

• «Я начал писать книгу в тюрьме: у меня было много времени, но почти никакого доступа к внешнему миру. Интернета не было, работать можно было лишь на очень примитивном терминале, причём всего по 15 минут за раз — по истечении этого срока меня автоматически отключали. На этом терминале нельзя было копировать и вставлять текст, поэтому всё приходилось набирать вручную».
• «В газетах писали, что я — самый богатый человек, попавший в американскую тюрьму, и единственный, осуждённый за одно нарушение Закона о банковской тайне. Поэтому ещё до заключения мой адвокат сказал мне: „Вы — главная цель для вымогательства“».
• «В истории США никто никогда не сидел в тюрьме за единственное нарушение Закона о банковской тайне — и сегодня это также не происходит. Я — единственный, первый и единственный. Поэтому я особенный, и со мной обращаются особым образом. Не знаю, какие ещё „особые условия“ меня ждут».
• «После освобождения я написал в книге, что мне совершенно безразлична слава, даже наследие не имеет для меня большого значения. Мне безразлично, что обо мне думают другие. Важно лишь то, как я сам буду относиться к себе, когда состарюсь».
• «Совершенно ясно: это люди — я скучаю по семье, детям, любимому человеку и друзьям. Когда у вас всё отнимают, вы понимаете, чего вам действительно не хватает больше всего».

О помиловании, гражданстве и коммерческой конкуренции в сфере регулирования криптовалют в США

• «Для получения помилования абсолютно не было никаких сделок. Мой адвокат чётко предупредил меня: „Не стоит ради помилования ввязываться в новые неприятности“».
• «Мы столкнулись с чрезвычайно мощным лоббированием, контр-лоббированием и обратным лоббированием. Некоторые наши конкуренты в США не хотели, чтобы я получил помилование. Другие американские криптобиржи не желали моего помилования — они опасались возвращения Binance в США. Это чистая коммерческая конкуренция».
• «Это не связано с переговорами: мне предложили стать гражданином ОАЭ… Однако я не воспользовался гражданством ОАЭ. Я не хотел превращать его в инструмент типа „я просто спрячусь здесь“. Получив его, я стал ещё активнее стремиться решить проблемы в США, а не полагаться на него».
• «Когда меня осудили, одним из условий было запрещение управлять Binance. После помилования это ограничение исчезло для меня лично, и я больше не ограничен. Для компании же ограничения могут сохраняться или отсутствовать — мнения юристов по этому поводу расходятся».

Рефлексия в бизнесе: крупнейшая ошибка CZ в прошлом

• «Если бы я мог вернуться назад, я сразу создал бы две платформы: Binance US и Binance Global (binance.com), и с первого дня заблокировал бы доступ для пользователей из США. Так было бы гораздо меньше проблем».
• «Пользователи из США никогда не составляли более 30 % общей базы пользователей — на разных этапах их доля составляла примерно 10 %, 20 % или 30 %. … Мы начали приносить прибыль уже через три месяца, и она была весьма высокой. Таким образом, даже потеряв 30 % пользователей, мы вполне смогли бы выжить».
• «Но позже я понял: США способны заглядывать в прошлое на десятилетия. Они будут внимательно анализировать, что вы делали раньше».
• «В бизнесе я стал гораздо осторожнее, но не стану отправлять каждое своё сообщение в Твиттере на юридическую экспертизу. … Сейчас в бизнес-вопросах я привлекаю юристов гораздо чаще — вот чему я научился. Юриспруденция — моя слабая сторона: у меня нет юридического образования».

Криптовалюты × ИИ: почему крипто-инфраструктура серьёзно недооценена

• «Блокчейн — это деньги, технология денег. Деньги нам всегда нужны, и потребность в них будет только расти — в количестве, эффективности и свободе».
• «Я по-прежнему направляю 80–90 % своего времени, денег и энергии на блокчейн. ИИ и биотехнологии прекрасны, но это не мои области компетенции».
• «С учётом имеющейся информации Bitcoin по-прежнему доминирует и сохраняет потенциал для продолжения доминирования. На сегодняшний день ему пока нет замены».
• «Речь идёт не просто о транзакциях между ИИ-системами, а о том, что один ИИ представляет человека, а другой ИИ — другого человека, и они совершают сделки на противоположных концах планеты. Я не вижу альтернативы: такие платежи должны быть криптовалютными».
• «Объём рынка несомненно превзойдёт 2 трлн долларов и далеко превзойдёт современную денежную систему. Будущая денежная система будет намного масштабнее нынешней».

Богатство, трастовые структуры и «финансовая свобода»: конкретные цифры

• «Я не дам своим детям большие деньги. Например, взрослым детям я говорю: если вы хотите комфортно прожить остаток жизни — я помогу. Но если вы мечтаете о роскоши: спортивных автомобилях, частных самолётах, яхтах, огромных домах — за этим вы должны идти сами».
• «Я не оставлю им миллиарды долларов. Скорее всего, я передам им активы на сумму в десятки миллионов долларов, оформив всё через траст: в молодости они будут получать фиксированную ежегодную сумму, причём чем младше возраст — тем меньше сумма, а с возрастом она будет увеличиваться».
• «Я хочу потратить большую часть своих денег при жизни. Я не верю в подход „оставить всё благотворительности в конце жизни“. Это, по моему мнению, крайне неэффективное использование средств — ведь тогда вы уже не сможете реально контролировать их».
• «Для почти всех людей на Земле 90 млн долларов — более чем достаточно… Однако я считаю, что для обычной жизни 10 млн долларов вполне обеспечивают финансовую свободу. Когда я говорю „100 млн долларов“, я имею в виду: сверх этой суммы разница становится принципиально незначимой. Если у вас 100 млн долларов, но вы несчастны и думаете, что 200 млн сделают вас счастливее — это безумие, и так не бывает».
• «Свыше 50 млн долларов разница равна нулю. Если вы упорно пытаетесь найти счастье в деньгах, вы обречены на несчастье».
• «Когда я состарюсь и буду лежать в постели, больной, я хочу, чтобы, оглядываясь назад, я мог сказать: „Я сделал всё возможное, чтобы внести свой вклад в мир, в который пришёл“. Я хочу, чтобы этот мир стал лучше, чем был, когда я в него пришёл».

Логика отбора проектов YZi Labs и «теория внеземного происхождения» Илона Маска

• «Я не гонюсь за эффектными вещами, не обращаю внимания на модные „великие бренды“ или „гениальные новые идеи“. Я смотрю на самые фундаментальные вещи».
• «Я ищу тех, кто по-настоящему верит в свою миссию и будет реализовывать её даже без финансовой выгоды. Если ваша цель — только заработать, вы, скорее всего, остановитесь на относительном успехе, но не станете великой компанией в истории. Так что важны два фактора: способность и миссия».
• «Я считаю, что Илону Маску деньги безразличны. Моя теория: он — инопланетянин, который хочет вернуться на родную планету, а Марс — лишь промежуточная точка. Это моя теория — наполовину шутливая, наполовину серьёзная».

«Свобода денег»: выход новой книги CZ

Ведущий Ран Нойнер: Когда вы написали свою новую книгу «The Freedom of Money»?

CZ:

Я начал писать её в тюрьме: у меня было много времени, но почти никакого доступа к внешнему миру. Интернета не было, работать можно было лишь на очень примитивном терминале, причём всего по 15 минут за раз — по истечении этого срока меня автоматически отключали. На этом терминале нельзя было копировать и вставлять текст, поэтому всё приходилось набирать вручную. Удалить текст тоже было сложно — пришлось бы набирать заново. Поэтому я просто «выливал» содержимое своей головы и отправлял его по электронной почте своему помощнику и одному другу.

После освобождения потребовалось ещё около полутора лет, чтобы полностью завершить работу. Книгу я написал примерно за шесть месяцев, но затем последовало несколько циклов редактирования. Каждый цикл — это документ объёмом 400 страниц, на который уходило от двух до трёх недель.

Ведущий Ран Нойнер: Что человек думает перед тем, как взяться за написание книги? Почему вообще писать? Вы оказались в тюрьме — возможно, испытывали страх, напряжение, тревогу. Почему первой реакцией стало написание книги? Что вы тогда думали?

CZ:

Причин несколько. Во-первых, в тюрьме я хотел сохранять занятость, а писать книгу — отличный проект: для него ничего не нужно, кроме собственной головы и возможности записать мысли. Поэтому я постоянно стремился попасть к компьютеру.

Что ещё важнее: говорят, что писать книгу — значит писать для себя, вести диалог с собой, пересматривать свою жизнь, задумываться, что важно, что имеет смысл, что не важно, что интересно — и фиксировать это на бумаге.

После освобождения я также почувствовал, что это естественный переломный момент в моей жизни — завершение одной главы и начало другой. Первоначально я планировал опубликовать книгу сразу после освобождения, но это затянулось. В следующие месяцы я подавал прошение о помиловании и не знал, когда оно будет удовлетворено. Потом помилование действительно пришло — я был искренне удивлён и почувствовал, что это станет прекрасным финалом книги.

Ведущий Ран Нойнер: Расскажите, каково это — писать книгу в тюрьме. Вы говорили, что иногда можно было пользоваться компьютером. Люди снаружи практически не знают, как там всё устроено — они видят только фильмы. Если вы пишете книгу, вы берёте ручку и бумагу? Там есть только один компьютер? Компьютер подключён к интернету? Как это вообще работает?

CZ:

В нашем корпусе находились 200 заключённых, и там было всего 4 терминала — очередь на их использование была обязательной. На каждом сеансе давалось всего 15 минут. Компьютер не имел доступа к интернету: можно было использовать только приложение для отправки сообщений заранее утверждённым контактам — максимум 30 людям. У меня было лишь два контакта: мой помощник и друг.

Поэтому каждый раз я проводил там 15 минут. По окончании срока меня отключали, и вновь получить доступ можно было лишь через несколько часов — снова в очереди. В день я успевал зайти 3–4 раза. Бумага и ручка у меня были, но я просто набрасывал на листе ключевые пункты для следующего сеанса. А затем, попав к компьютеру, максимально быстро вводил содержимое. Этот процесс продолжался несколько месяцев.

Ведущий Ран Нойнер: Вы провели там 4 месяца. Задача писать книгу — это просто способ сохранить занятость? Вы считали дни: первый, второй, третий… и одновременно держали ум в тонусе?

CZ:

Примерно так. Хотя строго говоря, я провёл в тюрьме 76 дней. Затем меня перевели в полувольное учреждение (halfway house), где я мог выходить в офис, но передвижение по-прежнему было ограничено — нельзя было просто так куда-либо пойти. Там я пробыл около 3–4 недель, а последние 14 дней срока снова вернулся в тюремное заключение. Об этом есть упоминание в книге: последние 14 дней я не мог писать — у меня не было доступа ни к чему.

Ведущий Ран Нойнер: Что было самым страшным в тюрьме? Момент входа или что-то внутри?

CZ:

До входа вы не знаете, что произойдёт. Газеты писали, что я — самый богатый человек, попавший в американскую тюрьму, и единственный, осуждённый за одно нарушение Закона о банковской тайне. Поэтому ещё до заключения мой адвокат сказал мне: «Вы — главная цель для вымогательства». Вопрос: как защитить меня от вымогательства? Я сам не знал, в какой форме оно может проявиться. Что делать, если кто-то приставит нож или металлическую палку к вашей шее? Как этого избежать? Поэтому я подготовился как мог, и это вызвало сильнейшее психологическое напряжение. В книге эта часть почти не упоминается.

Но когда вы действительно попадаете внутрь, сам процесс приёма в тюрьму тоже пугает. Вы входите в корпус, где на вас смотрят 200 сильных мужчин. Однако в итоге оказалось, что большинство заключённых — вполне разумные люди. Кто-то действительно преступник, кто-то не должен быть здесь, а кто-то просто слишком долго сидит.

Затем возникает тревога: не оставят ли меня здесь навсегда? Не найдут ли других обвинений? Не придумают ли новых причин для продления срока? Особенно это ощущалось в полувольном учреждении: изначально последние 9 дней должны были пройти в режиме домашнего ареста. Но за 13 дней до окончания срока приехали полицейские, надели наручники и вернули меня в центр временного содержания. Там ещё хуже, чем в тюрьме: это временное учреждение, где почти ничего нет. Я тогда думал: не собираются ли они предъявить мне новые обвинения? Психологическое давление было колоссальным.

Даже в день освобождения я был напряжён: даже в самолёте я не расслаблялся, пока не убедился, что он покинул воздушное пространство США.

Ведущий Ран Нойнер: Судя по всему, у вас развилась серьёзная ПТСР или глубокое недоверие к системе. Я думаю, это недоверие связано с тем, что вы изначально не ожидали тюремного заключения, а весь процесс выглядел так, будто правила могут меняться в любой момент — как будто игра не имеет фиксированных правил.

CZ:

Совершенно верно. Любой адвокат подтвердит: в истории США никто никогда не сидел в тюрьме за единственное нарушение Закона о банковской тайне — и сегодня это также не происходит. Я — единственный, первый и единственный. Поэтому я особенный, и со мной обращаются особым образом. Не знаю, какие ещё «особые условия» меня ждут.

За пять дней до моего приговора сенатор Элизабет Уоррен объявила о начале войны против криптовалют. Это произошло при администрации Байдена, и действительно шла целенаправленная кампания против криптовалют — неопределённости было много. Я — особый случай, и неясно, чего следует ожидать. Даже судья, выносивший приговор, признал, что не может руководствоваться прецедентами, поскольку я — особый случай.

Ведущий Ран Нойнер: Вы — особый случай. На воле к вам подходят люди, и вы здесь высоко уважаемы. А каково это в тюрьме? Когда заключённые узнают, кто вы такой? Проявляют ли они уважение или вы просто преступник с номером?

CZ:

Когда я только попал туда, нескольких человек я действительно узнал, но они не подошли ко мне. К счастью, те, кто меня узнал, читали газеты — то есть обладали относительно высоким уровнем образования. Большинство заключённых не читают «Wall Street Journal», Bloomberg или «New York Times» — они просто живут своей жизнью в тюрьме и не знают меня.

Но вскоре стало известно, что я довольно состоятелен. Большинство заключённых не получают от кого-либо денег и живут в крайней бедности. Им приходится зарабатывать внутри тюрьмы: делать вещи для других, оказывать услуги, выполнять всякую мелкую работу. У меня же была поддержка семьи: каждые две недели мне присылали 80–90 долларов — это максимальная сумма, которую можно получать в тюрьме. Для меня это было уже хорошо. Поэтому они говорили: «У этого парня дела хороши», и информация быстро распространялась.

Кто-то спрашивал, в чём я виновен, и я отвечал: «Финансовое преступление». Как только вы произносите «финансовое преступление», у них сразу возникает ассоциация с мошенничеством. Я пытался объяснить, что мошенничества не было, но их это не интересовало — они просто считали меня относительно богатым, и даже не зная, кто я такой, проявляли определённое уважение. Постепенно все поняли, что этот человек — значимая фигура. Не потому, что они читали репортажи, а благодаря устной передаче информации.

Самые страшные и самые ценные моменты в тюрьме

Ведущий Ран Нойнер: Какой момент в тюрьме был для вас самым страшным? Была ли ночь, мгновение или что-то, что вы увидели и что особенно вас напугало?

CZ:

Относительно я провёл там недолго, хотя тогда это казалось бесконечно долгим. Всё было ново и полного неопределённости. Однажды надзиратель вызвал меня в маленькую комнату, не объяснив, в чём дело, и я просидел там два часа. Позже выяснилось, что я якобы нарушил правило одежды — ходил по коридору в неподходящей одежде. Подобные мелочи заставляли вас вдруг оказаться в ловушке, и вам ничего не объясняли — просто сажали в комнату размером примерно 1×1 метр на два часа. Такие психологические игры повторялись постоянно.

Я не сталкивался с физическими угрозами и не дрался ни с кем. Я видел несколько драк, но они не были серьёзными — без ножей. Я считаю, что американская тюремная система, по крайней мере та, где я находился, строго контролирует физическое насилие, но надзиратели играют с вами в психологические игры — это совсем другое дело.

Ведущий Ран Нойнер: Вы завели друзей в тюрьме?

CZ:

Да, я до сих пор поддерживаю связь с двумя из них.

Ведущий Ран Нойнер: Вы умеете заводить друзей везде. В чём их преступления?

CZ:

Один из них ограбил 12 банков. Ранее он работал разработчиком в Cisco. При ограблениях он брал с собой пистолет, поэтому получил 45-летний срок. Он взял пистолет и отказался от сделки о признании вины, поэтому приговор оказался особенно суровым.

Он читал «Wall Street Journal», «New York Times» и Bloomberg, подписывался на журналы в тюрьме. Его методы ограблений были любопытны: например, если он проигрывал несколько тысяч долларов в покер, на следующий день в полдень он ограбил банк. Без подготовки, без исследования. Он надевал одну и ту же футболку при ограблении нескольких банков, и именно это позволило полиции связать эти преступления. Он не стрелял, был мягким человеком, IT-специалистом, вьетнамцем — хорошим человеком.

Ведущий Ран Нойнер: Вы испытывали гнев в тюрьме? На воле вы — важная персона, а там — просто заключённый, которого, скорее всего, рассматривают как обычного. Это серьёзная адаптация. Вы привыкли быть значимым в одном месте, а в другом становитесь просто номером — и это неприятно. Были ли у вас гнев или обида?

CZ:

Мне было безразлично, как со мной обращаются. Фактически, я хотел, чтобы меня рассматривали точно так же, как и остальных. Я даже надеялся, что никто не узнает меня и не будет выделять. Я просто хотел отсидеть эти четыре месяца. В тюрьме я не хотел быть важной персоной и не стремился там командовать. Я предпочёл бы быть обычным человеком — и это было бы даже лучше.

Американская федеральная тюрьма относительно нормально обращается с людьми: мне не досталось ни «хорошего», ни «плохого» особого обращения. Настоящее давление испытывал мой психический фон: я просто хотел, чтобы это закончилось, не хотел продления срока и мечтал вернуться к семье.

Ведущий Ран Нойнер: Чего вы больше всего скучали? Сидя в тюрьме, чего вы больше всего хотели?

CZ:

Совершенно ясно: это люди — я скучаю по семье, детям, любимому человеку и друзьям. Когда у вас всё отнимают, вы понимаете, чего вам действительно не хватает больше всего. Вам также не хватает еды, собственной кровати, более комфортного душа, но больше всего — людей.

Ведущий Ран Нойнер: Был ли у вас момент, когда вы подумали: «Когда выйду, я действительно изменюсь: проведу больше времени с этими людьми и меньше — с другими»?

CZ:

Да, в какой-то степени. Я действительно сказал себе, что после освобождения проведу больше времени с семьёй — раньше я не уделял им достаточно внимания. Также я сокращу время, проводимое с случайными людьми. Некоторые вещи, которые, как вы думали, будете скучать, — например, вечеринки, мероприятия — на самом деле не вызывают тоски. Роскошь тоже не вызывает тоски.

Ведущий Ран Нойнер: Вы скучали по общественному признанию? По лайкам, репостам и социальной валидации?

CZ:

Нет, не очень. Я всерьёз задумывался об этом. После освобождения я написал в книге: «Мне совершенно безразлична слава, даже наследие не имеет для меня большого значения. Мне безразлично, что обо мне думают другие. Важно лишь то, как я сам буду относиться к себе, когда состарюсь».

Ведущий Ран Нойнер: Это отличается от вашего положения до тюремного заключения?

CZ:

По существу — нет, но раньше это не было столь чётко выражено. Особенно после того, как я ушёл с поста CEO Binance, я уже начинал задумываться, чем займусь дальше, что важно, что для меня действительно ценно.

Ведущий Ран Нойнер: Принёс ли тюремный опыт какие-то положительные результаты? Конечно, тюрьма — не благо, но что хорошее она принесла?

CZ:

Некоторые положительные результаты есть. Прежде всего, я стал сильнее. Я занимался в тюрьме физическими упражнениями и после освобождения решил продолжать. Во-вторых, это помогло мне чётче понять, что действительно важно, и изменило мой подход к работе. Это также заставило меня ценить жизнь ещё больше.

Раньше я работал по 20 часов в день в течение шести-семи-восьми лет. Тогда это тоже было интересно.

Ведущий Ран Нойнер: Жалеете ли вы об этом? Жалеете, что работали по 20 часов в день и не уделяли достаточно времени близким? Или считаете, что именно эти годы привели вас туда, где вы сейчас?

CZ:

Я не жалею. Это был прекрасный опыт, и я даже получал от него удовольствие. Но я также рад, что меня вынудили изменить курс и отдохнуть. На разных этапах жизни человек делает разные вещи. Сейчас я по-прежнему усердно работаю, но не так интенсивно, как во время управления Binance. Я не жалею — это был невероятно классный опыт. Тогда я был моложе и в лучшей физической форме. Работать так годами требует огромных физических сил. На разных этапах жизни происходят разные вещи.

Ведущий Ран Нойнер: Скучаете ли вы по этой занятости? Я помню, как вы управляли Binance: у вас был менеджмент, европейский бизнес, юридические вопросы. Сегодня вы выглядите гораздо спокойнее.

CZ:

Я по-прежнему довольно занят, но значительно меньше, чем раньше. Я участвую в Giggle Academy — это очень интересно. Они решают разные задачи: как повысить удержание детей в обучающем приложении, как гарантировать, что дети будут возвращаться и продолжать учиться. YZi Labs также осуществляет множество инвестиций, поэтому мне приходится рассматривать много проектов и общаться со многими основателями. Кроме того, я сотрудничаю со многими правительствами, помогая им разрабатывать регуляторные рамки для криптовалют — это тоже требует много времени.

Жизнь после тюрьмы и связь с семьёй

Ведущий Ран Нойнер: Давайте разберём жизнь CZ. Я представляю, что до «отпуска» жизнь CZ была примерно на 95 % — Binance и на 5 % — всё остальное. Сейчас вы выглядите спокойнее и сильнее. Как распределяется ваша «сотня процентов» сегодня? Здесь «100 %» — не обязательно время, а нагрузка на мозг.

CZ:

Сейчас четыре основные сферы занимают примерно равную долю моего внимания: платформа образовательных решений Giggle Academy, YZi Labs, вопросы, связанные с BNB Chain, и консультирование правительств. Это рабочая сфера. Работа занимает у меня 80–90 % времени, а оставшиеся 10–20 % — семья, отдых и восстановление.

Ведущий Ран Нойнер: Что вы теперь делаете с семьёй, чего раньше не делали?

CZ:

Просто провожу с ними больше времени. Я не могу точно сказать, чем именно занимаемся, но моя философия такова: когда я с ними, я стараюсь уделять им качественное внимание — например, я не смотрю в телефон и не отвечаю на сообщения, пока нахожусь с ними.

Ведущий Ран Нойнер: Испытываете ли вы чувство вины перед старшими детьми — из-за того, что раньше не уделяли им достаточно времени? Как вы компенсируете это на последующих этапах жизни?

CZ:

Я не испытываю сильного чувства вины — я считаю, что каждый человек проходит свой путь развития. Условия, в которых росли мои дети, намного лучше, чем у меня в детстве. Даже если я не проводил с ними столько времени, я по-прежнему очень их люблю и готов им помогать. Я уверен, что они это чувствуют. Сейчас, когда они стали взрослыми, у них возникают типичные для молодых людей проблемы: они спрашивают меня о карьерных перспективах, дают советы по финансам и т.д. Мы постоянно общаемся. Я не думаю, что они злятся на меня, и не считаю это проблемой.

Ведущий Ран Нойнер: Я задаю этот вопрос, потому что сам очень много работаю и у меня маленькие дети. Я постоянно пытаюсь найти баланс: достаточно ли я уделяю им времени? Буду ли я в будущем ненавидеть себя за то, что сейчас так усердно работаю? На самом деле мне не нужно работать — я делаю это, потому что мне это действительно нравится.

CZ:

Есть и другая сторона. Можно уделять детям качественное время, но если вы слишком много времени и внимания им уделяете, это может сделать их слабее. Излишняя опека снижает устойчивость ребёнка.

Управление семейным богатством и выбор финансовой свободы

Ведущий Ран Нойнер: У вас сейчас много денег — возможно, вы один из самых богатых людей мира. Что вы делаете со своими детьми? Как обеспечить, чтобы они не потеряли мотивацию и не превратились в избалованных богачей?

CZ:

Я разделяю философию Уоррена Баффета. У него есть знаменитая фраза, смысл которой в том, что нужно дать детям достаточно денег, чтобы они чувствовали: «Я могу добиться всего», но не настолько много, чтобы они думали: «Мне ничего не нужно делать». Я полностью согласен с этой идеей.

Я не дам своим детям много денег. Например, взрослым детям я говорю: если вы хотите комфортно прожить остаток жизни — я помогу. Но если вы мечтаете о роскоши: спортивных автомобилях, частных самолётах, яхтах, огромных домах — за этим вы должны идти сами. Я гарантирую, что даже если вы ничего не заработаете, вы получите базовую поддержку и сможете прожить жизнь.

Ведущий Ран Нойнер: Будет ли у ваших детей «чувство голода»? Ведь они — дети одного из самых богатых людей мира. Сохранится ли у них мотивация?

CZ:

Старшие дети выглядят мотивированными: они хотят найти работу, спрашивают у меня советов по различным возможностям трудоустройства, задают вопросы по финансам — у них явно есть «чувство голода».

Ведущий Ран Нойнер: Как дети восприняли ваше тюремное заключение? Это был широко освещённый в СМИ громкий финансовый скандал. Как это отразилось на них в социальном плане?

CZ:

Я не думаю, что это как-то повлияло. Я всегда был открыт, поэтому они понимали эти проблемы. Они понимали, почему я оказался в тюрьме, понимали контекст ситуации. Я — единственный человек, осуждённый за нарушение Закона о банковской тайне, без мошенничества и других тяжких преступлений. Я — особый случай. Мои дети тоже не рассказывают об этом друзьям — я прошу их сохранять скромность.

Ведущий Ран Нойнер: Представьте, что вы заходите в университет или школу, и две недели назад вашего отца увезли в тюрьму — люди обязательно обсуждают это.

CZ:

На самом деле, такого почти не было. Я думаю, только близкие друзья знали, кто их отец. А близкие друзья, конечно, поддерживали. Современные дети умны: они изучали мой случай. Мое тюремное заключение не лишило меня детей, их друзей или моих друзей уважения.

Ведущий Ран Нойнер: Что вы оставите своим детям, когда покинете этот мир? Возможно, вы оставите миллиарды долларов и множество бизнесов.

CZ:

Я не оставлю им миллиарды долларов. Скорее всего, я передам им активы на сумму в десятки миллионов долларов, оформив всё через траст: в молодости они будут получать фиксированную ежегодную сумму, причём чем младше возраст — тем меньше сумма, а с возрастом она будет увеличиваться. Логика такова: если к 45–50 годам они не достигнут значительных успехов, им будет выдана большая сумма.

Ведущий Ран Нойнер: Но не станет ли это стимулом для бездействия?

CZ:

Нет, это стимул к достижению чего-то. Если они уже добились успеха, то в тот момент эта сумма для них будет уже не важна.

Ведущий Ран Нойнер: Как вы планируете распорядиться своими деньгами?